?

Log in

No account? Create an account

Варезе. Святая гора

В Варезе мы попали случайно)) - искали 12 базилик, и почему-то решили, что они в самом городке. Но как нам объяснили милые люди из информ центра - искомое находится на Святой горе в нескольких километрах от Варезе. Варезе подружился с Петербургом, повсюду плакаты о выставке достопримечательностей из нашего Питера. В центре города две башни - ратуша и колокольня церкви. А на святой горе оказалось даже не 12 (как мы думали - цикл двунадесятых праздников), а 14 базилик. Но к тому времени, когда мы доползли до 12-й, есть и не двигаться хотелось очень сильно, поэтому на остальные две  мы поглазели издалека. Внизу под горой озеро Маджоре - которое немного нас утешило - ибо до Комо мы доехать не успели.
Базилики разделены на три группы - и каждая группа отделена от следующей воротами. В первой группе события из жизни Христа до страстной недели (начиная от Благовещения), во второй группе - самой большой - страсти Христовы, заканчивающиеся Распятием, а в третьей - воскрешение, сошествие св.духа на апостолов и т.п. См.фото в моем альбоме на фб - https://www.facebook.com/pages/%D0%92%D0%B0%D1%80%D0%B5%D0%B7%D0%B5-%D0%9B%D0%B8%D0%B3%D1%83%D1%80%D0%B5/109655269053169?rf=107099842826235
Я во время спуска вспоминала Гефсиманский сад Пастернака:
Мерцаньем звезд далеких безразлично
Был поворот дороги озарен.
Дорога шла вокруг горы Масличной,
Внизу под нею протекал Кедрон.

Лужайка обрывалась с половины.
За нею начинался Млечный путь.
Седые серебристые маслины
Пытались вдаль по воздуху шагнуть.

В конце был чей-то сад, надел земельный.
Учеников оставив за стеной,
Он им сказал: "Душа скорбит смертельно,
Побудьте здесь и бодрствуйте со мной".

Он отказался без противоборства,
Как от вещей, полученных взаймы,
От всемогущества и чудотворства,
И был теперь, как смертные, как мы.

Ночная даль теперь казалась краем
Уничтоженья и небытия.
Простор вселенной был необитаем,
И только сад был местом для житья.

И, глядя в эти черные провалы,
Пустые, без начала и конца,
Чтоб эта чаша смерти миновала,
В поту кровавом Он молил Отца.

Смягчив молитвой смертную истому,
Он вышел за ограду. На земле
Ученики, осиленные дремой,
Валялись в придорожном ковыле.

Он разбудил их: "Вас Господь сподобил
Жить в дни мои, вы ж разлеглись, как пласт.
Час Сына Человеческого пробил.
Он в руки грешников себя предаст".

И лишь сказал, неведомо откуда
Толпа рабов и скопище бродяг,
Огни, мечи и впереди - Иуда
С предательским лобзаньем на устах.

Петр дал мечом отпор головорезам
И ухо одному из них отсек.
Но слышит: "Спор нельзя решать железом,
Вложи свой меч на место, человек.

Неужто тьмы крылатых легионов
Отец не снарядил бы мне сюда?
И, волоска тогда на мне не тронув,
Враги рассеялись бы без следа.

Но книга жизни подошла к странице,
Которая дороже всех святынь.
Сейчас должно написанное сбыться,
Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного ее величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты".
Неизвестный мастер создал фрески (аттрибуция колеблется от 7 до 9 века, но большинство исследователей склоняются к более поздней датировке) совершенно античные по духу в период, когда уже практически везде "победила" как византийская духовность, для которой важно отринуть все земное и плотское, так и потеря знания о человеческом теле и мире вокруг, что характерно для миниатюр западного средневековья. Но здесь, в забытом маленьком храме нежными красками художник пишет выразительные лица и жесты, ножки ослика и башмаки пастухов (см.в моем альбоме на фб - https://www.facebook.com/adoni.doni/media_set?set=a.887795214571065.1073741827.100000217845685&type=1).
Ораторий "нашли" в середине 20 века, сейчас он охраняется ЮНЕСКО, находится в заповеднике недалеко от Варезе. Кроме фресок - там еще и руины лангобардской церкви и крепости, и домов вокруг - примерно того же времени.
Виктору Голышеву

     Птица уже не влетает в форточку.
     Девица, как зверь, защищает кофточку.
     Подскользнувшись о вишневую косточку,
     я не падаю: сила трения
     возрастает с паденьем скорости.
     Сердце скачет, как белка, в хворосте
     ребер. И горло поет о возрасте.
     Это -- уже старение.

     Старение! Здравствуй, мое старение!
     Крови медленное струение.
     Некогда стройное ног строение
     мучает зрение. Я заранее
     область своих ощущений пятую,
     обувь скидая, спасаю ватою.
     Всякий, кто мимо идет с лопатою,
     ныне объект внимания.

     Правильно! Тело в страстях раскаялось.
     Зря оно пело, рыдало, скалилось.
     В полости рта не уступит кариес
     Греции древней, по меньшей мере.
     Смрадно дыша и треща суставами,
     пачкаю зеркало. Речь о саване
     еще не идет. Но уже те самые,
     кто тебя вынесет, входят в двери.

     Здравствуй, младое и незнакомое
     племя! Жужжащее, как насекомое,
     время нашло, наконец, искомое
     лакомство в твердом моем затылке.
     В мыслях разброд и разгром на темени.
     Точно царица -- Ивана в тереме,
     чую дыхание смертной темени
     фибрами всеми и жмусь к подстилке.

     Боязно! То-то и есть, что боязно.
     Даже когда все колеса поезда
     прокатятся с грохотом ниже пояса,
     не замирает полет фантазии.
     Точно рассеянный взор отличника,
     не отличая очки от лифчика,
     боль близорука, и смерть расплывчата,
     как очертанья Азии.

     Все, что и мог потерять, утрачено
     начисто. Но и достиг я начерно
     все, чего было достичь назначено.
     Даже кукушки в ночи звучание
     трогает мало -- пусть жизнь оболгана
     или оправдана им надолго, но
     старение есть отрастанье органа
     слуха, рассчитанного на молчание.

     Старение! В теле все больше смертного.
     То есть, не нужного жизни. С медного
     лба исчезает сияние местного
     света. И черный прожектор в полдень
     мне заливает глазные впадины.
     Силы из мышц у меня украдены.
     Но не ищу себе перекладины:
     совестно браться за труд Господень.

     Впрочем, дело, должно быть, в трусости.
     В страхе. В технической акта трудности.
     Это -- влиянье грядущей трупности:
     всякий распад начинается с воли,
     минимум коей -- основа статистики.
     Так я учил, сидя в школьном садике.
     Ой, отойдите, друзья-касатики!
     Дайте выйти во чисто поле!

     Я был как все. То есть жил похожею
     жизнью. С цветами входил в прихожую.
     Пил. Валял дурака под кожею.
     Брал, что давали. Душа не зарилась
     на не свое. Обладал опорою,
     строил рычаг. И пространству впору я
     звук извлекал, дуя в дудку полую.
     Что бы такое сказать под занавес?!

     Слушай, дружина, враги и братие!
     Все, что творил я, творил не ради я
     славы в эпоху кино и радио,
     но ради речи родной, словесности.
     За каковое реченье-жречество
     (сказано ж доктору: сам пусть лечится)
     чаши лишившись в пиру Отечества,
     нынче стою в незнакомой местности.

     Ветрено. Сыро, темно. И ветрено.
     Полночь швыряет листву и ветви на
     кровлю. Можно сказать уверенно:
     здесь и скончаю я дни, теряя
     волосы, зубы, глаголы, суффиксы,
     черпая кепкой, что шлемом суздальским,
     из океана волну, чтоб сузился,
     хрупая рыбу, пускай сырая.

     Старение! Возраст успеха. Знания
     правды. Изнанки ее. Изгнания.
     Боли. Ни против нее, ни за нее
     я ничего не имею. Коли ж
     переборщат -- возоплю: нелепица
     сдерживать чувства. Покамест -- терпится.
     Ежели что-то во мне и теплится,
     это не разум, а кровь всего лишь.

     Данная песня -- не вопль отчаянья.
     Это -- следствие одичания.
     Это -- точней -- первый крик молчания,
     царствие чье представляю суммою
     звуков, исторгнутых прежде мокрою,
     затвердевшей ныне в мертвую
     как бы натуру, гортанью твердою.
     Это и к лучшему. Так я думаю.

     Вот оно -- то, о чем я глаголаю:
     о превращении тела в голую
     вещь! Ни горе' не гляжу, ни долу я,
     но в пустоту -- чем ее не высветли.
     Это и к лучшему. Чувство ужаса
     вещи не свойственно. Так что лужица
     подле вещи не обнаружится,
     даже если вещица при смерти.

     Точно Тезей из пещеры Миноса,
     выйдя на воздух и шкуру вынеся,
     не горизонт вижу я -- знак минуса
     к прожитой жизни. Острей, чем меч его,
     лезвие это, и им отрезана
     лучшая часть. Так вино от трезвого
     прочь убирают, и соль -- от пресного.
     Хочется плакать. Но плакать нечего.

     Бей в барабан о своем доверии
     к ножницам, в коих судьба материи
     скрыта. Только размер потери и
     делает смертного равным Богу.
     (Это суждение стоит галочки
     даже в виду обнаженной парочки.)
     Бей в барабан, пока держишь палочки,
     с тенью своей маршируя в ногу!

И статья исследователя творчества Бродского В.Полухиной
http://magazines.russ.ru/km/2006/2/ra21.html

В ОЖИДАНИИ ВАРВАРОВ

— Отчего народ в перепуге?
— Идут варвары, скоро будут здесь.
— Отчего сенаторы не у дела?
— Идут варвары, их и будет власть.
— Отчего император застыл на троне?
— Идут варвары, он воздаст им честь.
— Отчего вся знать в золоте и каменьях?
— Идут варвары, они любят блеск.
— Отчего ораторы онемели?
— Идут варвары, они не любят слов.
— Отчего не работают водопроводы?
— Идут варвары, спрашивайте их.
— Отчего все кричат и разбегаются?
— Весть с границы: варвары не пришли,
Варваров вовсе и не было.
Что теперь будет?
С варварами была хоть какая-то ясность.

К.Кавафис (1863-1933). Пер. М.Л.Гапарова
http://science.rggu.ru/article.html?id=51101

Русский дервиш

А знаете ли Вы, что в 1920 году на короткое время была образована Персидская советская республика (на части территории современного Ирана). Советское правительство организовало Персармию, и в 1921 году началось наступление красных - войска шли к Тегерану. А Велимир Хлебников в это время был приписан к Персармии как лектор. В ходе наступления войск он познакомился с местными дервишами и сам стал известен среди них как "русский дервиш". Это было за год с небольшим до смерти "Председателя Земного Шара"

Из поэмы "Возмездие"

Жизнь — без начала и конца.
Нас всех подстерегает случай.
Над нами — сумрак неминучий,
Иль ясность Божьего Лица.
Но ты, художник, твердо веруй
В начала и концы. Ты — знай,
Где стерегут нас ад и рай.
Тебе дано бесстрастной мерой
Измерить все, что видишь ты;
Твой взгляд — да будет тверд и ясен.
Сотри случайные черты —
И ты увидишь: мир прекрасен.
А.А.Блок, 1916 г.
"Этот золотой бред наших основателей преследовал нас до недавнего времени. Лишь в прошлом веке немецкая миссия, изучая возможность постройки межокеанской железной дороги на Панамском перешейке, пришла к выводу, что проект осуществим при условии, что рельсы будут сделаны не из железа, бывшего редким металлом в этом регионе, а из золота.
Независимость от испанского господства не спасла нас от безумия. Генерал Антонио Лопес де Санта Анна, трижды становившийся диктатором Мексики, устроил пышные похороны своей правой ноге, которую он потерял во время так называемой Кондитерской войны. Генерал Гарсия Морено правил Эквадором в течение шестнадцати лет в качестве абсолютного монарха, и его труп в парадной форме и броне высших государственных наград усадили в президентское кресло. Генерал Максимилиано Эрнандес Мартинес, теософ-деспот Сальвадора, варварски уничтоживший в бойне тридцать тысяч крестьян, изобрел маятник, чтобы проверить, не были ли отравлены продукты, и заставил закрыть красной бумагой городское освещение, чтобы бороться с эпидемией скарлатины. Памятник генералу Франсиско Морасану, воздвигнутый на центральной площади Тегусигальпы, на самом деле является статуей маршала Нея, купленной в Париже на барахолке."
Есть писатели, которые создают вселенные. Но до одних идти так далеко, сквозь мистический туман, спотыкаясь на кочках, пытаясь дотянуться до сияющих дверей, откуда бьет чистый свет волшебства. Но есть и другие – те, кто берет вас за руку и ведет к порогу. Вы и не заметите, как через три-четыре предложения первой страницы погрузитесь в теплый океан, где царят иные законы. И нет никакого выбора – верить или нет. Есть лишь реальность. Потом, выныривая, мы назовем это магическим реализмом и напишем критические статьи о колубийце и его книге «Сто лет одиночества».
Может ли автор чуда умереть?  Вот ты узнаешь, что Маркес умер и ничего не трогает тебя. Ведь книга-то на полке, и там снова и снова настает понедельник, потому что воздух, солнце, небо, стены и бегонии – «все в точности как вчера и позавчера».
Но он умер. Замыслы, идеи, неоконченные предложения, недосказанные слова, наброски героев, кусочки новых миров. Сейчас его тело лежит на столе и родственники готовятся к похоронам. Уже никогда больше ни один герой не выйдет из стен его дома. Ни одного мира больше. Ни одного слова.
«В последние дни природа вела себя довольно странно: розы пахли мятой, тыквенный сосуд ни с того ни с сего упал». И вот пришла смерть. Прощай. Пусть бог будет милосерден к тебе. Ты покидаешь «земной воздух жуков и георгинов», летишь «сквозь солнечный воздух, где на исходе половина пятого», и остаешься «навеки в поднебесье, куда не смогут долететь даже устремленные ввысь птицы памяти».
"Сто лет одиночества" написаны в 1967 г.  Это одна из самых моих любимых книг. А вчера умер ее автор, колумбиец, лауреат Нобелевской премии по литературе 1982 г. Габриэль Гарсиа Маркес
"В этом даже птицами брошенном Макондо, в котором от постоянной жары и пыли было трудно дышать, Аурелиано и Амаранта Урсула, заточенные одиночеством и любовью и одиночеством любви в доме, где шум, подымаемый термитами, не давал сомкнуть глаз, были единственными счастливыми человеческими существами и самыми счастливыми существами на земле."

Latest Month

June 2014
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Paulina Bozek